Polska · 51°06'N 16°59'E

Она не разговаривала. А я не могла заткнуться.

Так было всегда — я говорю, она молчит. Я придумываю, она делает. Шелли называл это «идеальным распределением». Я называла это невыносимым.

Мы только что из бункера. Бетон, эхо выстрелов, запах пороха. А теперь — лес.

Польский февральский лес пахнет хвоей, прелыми листьями и дымом. Наш костёр чадил — дрова сырые. Дым лез в глаза, но я не отодвигалась. Тепло важнее.

— Знаешь, — сказала я, подбрасывая ветку в огонь, — я думала, что это будет по-другому.

Она посмотрела на меня.

— По какому?

— По такому - не по сценарию.

Она кивнула и отвернулась. Самый длинный наш разговор за час.

Я попробовала слово «сестра» на вкус. Сестра. Сестренка. Близняшка. Ни один вариант не казался правильным.

— Ты спишь?

— Нет.

— А что делаешь?

— Пытаюсь.

Костёр прогорал. Я встала, подбросила веток.

— Слушай, а прикинь такую штуку. Мы ставим скрипт на отслеживание всех-всех-всех камер в мире. Заходим в магазин, набираем тележку вкусняшек, подъезжаем к кассе — и программа сама оплачивает. Видит нас на камере и платит. Круто же?

Она не ответила.

— Ну ладно. Кстати, ты ведь родилась раньше меня?

— Да.

— А почему ты ничего не подарила мне на первый день рождения?

Сквозь сон, заторможенно:

— Могу подарить тебе пистолет.

— Мне говорили, что я слишком много болтаю. Ну, ты знаешь кто. Он вообще такой… серьёзный. Всё время серьёзный.

— Он не серьёзный, — сказала она вдруг. — Он просто устал. Смертельно устал. Как и я.

Я замолчала.

Где-то после полуночи. Костёр снова прогорел. Подбросила дров.

— Почему ты не отвечаешь?

Долгая пауза. Потом:

— Слов нет. Внутри. Пусто. Я использую их экономно, чтобы хватило.

— А у меня наоборот. Слишком много.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты — это я. Вывернутая.

— Мне холодно.

Она ничего не сказала. Просто подвинулась, и моя голова оказалась у неё на плече.

Порох. Костёр. Хвоя.

Я закрыла глаза.

Проснулась от света. Февральского, тусклого. Она сидела в той же позе — будто не двигалась всю ночь.

— Ты спала?

— Нет.

— Совсем?

— Кто-то должен был караулить.

Я посмотрела на её лицо — синяки, красные глаза. Промолчала.

Встала. Она перехватила мою руку. Посмотрела на колено — то самое, которое я разбила в Праге, прыгая с моста.

— Болит?

— Нормально.

Она надавила двумя пальцами под коленную чашечку. Я дёрнулась.

— Не нормально, — сказала она. И отпустила.

— А ты на себя посмотри.

Она не ответила. Но я видела — левая рука двигалась с трудом, рёбра она берегла, а на виске запеклась кровь, которую она даже не пыталась стереть.

Встала. И увидела свои носки.

Вернее — то, что от них осталось. Чёрные ошмётки на палке.

— Мои носки сгорели!

— Я знаю.

— Когда?!

— Ночью.

Её берцы тоже обгорели — шнурки оплавились, верхняя часть почернела. Мои не лучше.

— Мы выглядим как бомжи.

— Мы и есть бомжи.

— Нет. Мы — терабайты. Внутри нас — библиотека Конгресса.

— А снаружи — пепел.

Я засмеялась. Она не засмеялась, но глаза чуть потеплели.

Молодые сосенки на краю поляны. По колено, с мягкими ветками. Сломала несколько — пахли так сильно, что защипало в носу.

Собрала в подобие букета. Кривой, нелепый.

Вернулась. Сунула ей в руки.

— Вот.

Она смотрела на ветки.

— Это…

— Просто.

Потом отвернулась. Быстро, резко.

Мы стояли в февральском лесу. Она — с букетом, в обгоревших берцах. Я — с хвоей на ладонях.

Терабайты внутри.

И запах хвои между нами.

Шли молча. Лес расступался, смыкался за спиной.

— Может, скажем ему?

Она не ответила. Шла, смотрела вперёд.