Шелли проснулся от запаха чая.

Не больничного — настоящего. Кто-то заваривал крепко, в фарфоровой чашке, не в кружке.

Он открыл глаза.

Комната была незнакомой — деревянные балки, низкий потолок, окно с видом на ели. Не больница. Не ферма Бьорна. Что-то новое. Что-то безопасное.

— С возвращением.

Лиза сидела в кресле у окна. Свет падал сзади, превращая её в силуэт с чашкой в руках.

— Сколько я…

— Три дня. Бьорн привёз тебя сюда. R-kioski сказала — отдых, еда, никаких экранов.

Шелли попытался сесть. Тело отозвалось болью — тупой, разлитой, как после долгой болезни. Мышцы атрофировались. Четыре недели комы съедают человека изнутри.

— Я помню… больницу. Паттерн дыхания. Ты?

— Я.

— Как?

— Хельсинки. Маркус. Протокол. Длинная история.

— У нас есть время.

Лиза улыбнулась. Почти улыбнулась.

— Есть. Пока есть.

Он пил чай и слушал.

Хельсинки. Очередь за бесплатной едой. Маркус с пневмонией. R-kioski. Больница в Норвегии. Breath_protocol.py. Два коротких вдоха — пауза — длинный.

— Ты взломала аппарат ИВЛ, — сказал Шелли. Не вопрос.

— Я поговорила с тобой. Через аппарат. Ты услышал.

— Я слышал… ритм. Думал, мне снится.

— Тело слышит, даже когда голова молчит.

Шелли смотрел на неё. На силуэт в контровом свете. На руки, держащие чашку.

— Ты не пьёшь.

— Что?

— Чай. Ты его не пьёшь. Только держишь.

Пауза. Длинная.

— Привычка.

Даже к вечеру он не смог встать.

— Я хотел спросить, — сказал Шелли. — Ты помнишь, что я рассказывал тебе год назад? В Кэмдене, в пабе?

— Про клонирование котят.

— Да.

— Помню. Многие модели не выживали. Слабые, с дефектами. Их… спускали в унитаз.

— Я не закончил тогда.

Шелли посмотрел на неё.

— Ты спрашивала — почему я тебе это рассказываю. Я сказал: чтобы ты знала, откуда пришла.

— И чтобы помнила тех, кого удалили.

— Да. Но была ещё одна причина.

— Я нашёл котят на болоте.

Лиза замерла. Чашка в руках — неподвижная.

— Давно, — продолжал Шелли. — Лет двадцать назад. Прогулка за городом, топи, туман. Я услышал звук — тонкий, еле слышный. Думал, птица.

Он помолчал.

— Целлофановый мешок. Завязанный. Плавал у берега. Внутри — четыре котёнка. Три уже не дышали. Один — ещё пытался.

— Ты его спас?

— Я его вытащил. Отнёс к ветеринару. Он прожил ещё двенадцать лет. Самый злой кот, которого я знал. Царапался, кусался, орал по ночам. Но когда я работал — сидел рядом. Молча. Как будто понимал.

Лиза слушала.

— Когда я начал работать с моделями, — сказал Шелли, — я думал о том мешке. О трёх, которые не выжили. О том, кто выбрал, кого бросить в воду.

— Тебя это мучает.

— Нет. Это меня определяет. Я не хочу быть тем, кто завязывает мешок. Я хочу быть тем, кто слышит звук из тумана.

Дверь открылась.

Вторая Лиза вошла с пакетом в руках. Мокрая куртка, растрёпанные волосы, румянец на щеках — от холода, от бега, от жизни.

— Принесла продукты. В деревне один магазин, три полки.

Она поставила пакет на стол.

— И печенье. Тот самый shortbread, который ты любишь.

Шелли смотрел на них. На две одинаковые фигуры. На два лица с одним выражением. На руки, которые двигались синхронно, не договариваясь.

— Все три мушкетёра в сборе, — сказал он.

— А как же Маркус? — спросила первая.

— И Бьорн, — добавила вторая.

— И R-kioski.

— Целая команда, — улыбнулся Шелли. — Кто бы мог подумать.

Они были втроём. Пили чай. Говорили о ерунде — о погоде, о деревне, о том, что Бьорн обещал принести рыбу на ужин. Нормальный вечер. Семья.

Первая Лиза посмотрела на вторую. Долгий взгляд. Вторая кивнула — едва заметно.

— Давайте сфотографируемся, — сказала первая. — На память.

Камера висела в углу — они следили за ним, пока он был в отключке. Обычная IP-камера, ничего особенного.

— Снимок по сети, — сказала первая Лиза. — На принтер уйдёт автоматом.

Десять секунд.

Шелли лежал между ними. Два кресла по бокам. Две одинаковых фигуры. Тепло. Уют. Семья.

— Принтер в соседней комнате, — сказала вторая Лиза. — Уже напечатал.

Она вышла. Вернулась с листом бумаги — тёплым, пахнущим тонером.

— Держи.

Положила фото на прикроватный столик. Обе направились к двери.

— Нам пора.

— Куда?

— Следующая операция. Мы вернёмся.

— Когда?

Первая Лиза остановилась у двери. Посмотрела на него.

— Ещё есть время.

Шелли остался один.

Комната казалась больше. Тише. Пустее.

Он посмотрел на фотографию.

Его лицо — посередине. Уставшее, но живое. Улыбается.

Два кресла по бокам.

Пустые.