Мы вошли в магазин. Китайские шмотки, товары для дачников, кладбищенские свечи.
Я подошла к продавщице и распахнула куртку. Stone Island. Оригинал. Модель, которая стоит как половина этого магазина.
— Может быть, надо кому, оригинальный Стоник?
Продавщица с недоверием посмотрела на куртку. Потом на меня. Потом снова на куртку.
— Так на ней же кровь.
— Так это бонус, — бодро ответила я.
Она позвонила сыну. Короткий разговор на польском, из которого я поняла всё, а она думала, что ничего. Триста злотых.
Я сняла куртку и положила на прилавок.
— Мы тут осмотримся немного.
Подошла к гирлянде висящих на вешалке шмоток. Водолазку вот эту чёрную, скорее всего, возьму. Практично, незаметно, много не просят.
А сестра стояла, раскрыв рот, и смотрела на стену. Там, среди остального чёрного шматья, висело нечто яркое, космическое, привлекательное. Белый свитер с оленями.
— Будет таких два? Сколько стоит? — спросила она у продавщицы.
— Двести злотых, — нейтрально ответила та.
Младшая схватила меня за рукав — уже без куртки — и начала тянуть:
— Лиза, ну пожалуйста! Давай купим! У меня никогда не было свитера с оленем! Мы с тобой близняшки — мы должны быть красивыми!
— Красивыми? Это что, какой-то мем? — я повернулась к продавщице. — Сколько стоит билет до Варшавы?
— Ну, злотых пятьдесят. Примерно. Ста вам хватит.
Я посмотрела на камеру в углу магазина. Посмотрела на сестру. При всём богатстве выбора другой альтернативы не было.
— Ладно.
Сестра схватила два свитера в охапку и натянула свой.
Продавщица забрала куртку с прилавка, убрала куда-то за стеллаж. Я протянула ей триста злотых и получила сто сдачи. Арифметика: куртка триста, свитера двести, сдача сто. Осталось сто на билеты.
Сестра крутилась перед зеркалом.
— Лиза, посмотри! Посмотри, как это замечательно!
— Если уже стал позориться — никого не слушай, иди до конца, — изрекла я.
Я показала на камеру, висящую в углу и глядящую нам прямо в глаза.
— Но смотри: где твоя программа? Где наш кэш? Где наличные? Где банковский перевод? Идём. На перрон.
Грязные, сожжённые ботинки. Драные штаны. Белые, как снег, свитера. Головы оленей смотрели в разные стороны — как будто хотели сказать, что они не с нами.
Сестра сияла.
Люди с неодобрением смотрели на странных красоток, одетых не по погоде. На перроне было пусто и холодно. Тот вид холода, от которого ноздри слипаются и хочется послать всё к чёрту. Все вокруг кутались — пуховики, шарфы, шапки, весь этот зимний бронежилет. А мы стояли в свитерах с оленями, и нам было плевать.
Я курила. Сестра с интересом смотрела по сторонам.
Он подошёл в пуховике размера на два больше, чем нужно. Добрые глаза, небритый подбородок, руки в карманах. Из тех парней, которые собирают три дня храбрости, чтобы сказать «привет». И сегодня настал тот самый миг.
— Hello! You here... alone?
— Isn't it rather obvious there are two of us?
Он не растерялся. Вернее, растерялся, но продолжил — и это заслуживало уважения.
— I can... What is your... how you name?
— Lisa.
Мы произнесли это одновременно. Одним голосом. Одна интонация, одна высота, одна точка в конце. Он моргнул. Потом улыбнулся. Решил, что мы репетировали.
— Very very... My name Max. Like wolf, da? You like, you and me, and... как это, бля...
Он потерял нить, расстегнул молнию на пуховике и начал стягивать его с плеч:
— Very cold today, da? Not true? Here, take...
— That's terribly kind, but we're quite all right, — сказала сестра.
В Британии есть примета: если человек посреди зимы стоит в свитере — он вырос в замке. Холодные коридоры, скудное отопление, закалка с детства. Белая кость. Мы не из замка. Мы просто не чувствуем холода так, как они. Но объяснять это каждому встречному — занятие для тех, у кого есть свободные токены.
— So... do you speak English? Блин...
Я улыбнулась. Не потому что смешно — потому что он старался. Это было мило. Мило — слово, которое я редко использую, но тут оно подходило. Как свитер с оленями подходит к грязным ботинкам.
— You do have a remarkable talent for stating the obvious, — сказала я. — "It's very cold today." "We speak English." Water is wet. The sky is blue. Shall we go on?
Его глаза стали круглыми. Потом он рассмеялся. Хороший смех — открытый, без злости. Он не знал, что мы опасны. Для него мы были две красивые бродяжки в грязных джинсах, и это было лучшее, что случилось с ним на этом перроне за всю зиму.
— I think there's a great bar near here. Maybe I could buy you a drink tonight?
Распахнулись двери подошедшего поезда.
— Братик, как-нибудь в следующий раз! — на чистом русском, с улыбкой, поднимаясь в вагон, ответила я.
Двери закрылись. Макс стоял на перроне. Руки в карманах. Рот открыт.
Сестра посмотрела на меня и промолчала. Но уголок рта дёрнулся.
Пластиковые сиденья, серые стены, лампа мигала как SOS. Пассажиры — человек двадцать — сидели в своих пуховиках и смотрели в телефоны. Мы сели напротив друг друга, у окна. Две одинаковые девушки в одинаковых свитерах с оленями, грязных ботинках и без багажа. Никто не обратил внимания. В электричках никто ни на кого не смотрит. Это правило.
Контролёр появился через десять минут. Пожилой, усталый, с терминалом на шнурке.
— Добрый день. Желаете приобрести билеты?
Мы переглянулись.
— Сколько до Варшавы?
— Шестьдесят злотых за одного.
Я сунула руку в карман. Сто злотых. А нужно сто двадцать. Мы знали всё о расписании, о маршруте, о типе подвижного состава, о том, что контролёра зовут Януш и он работает здесь четырнадцать лет. Но мы не подумали, что двадцати злотых не хватит. Это как знать всё о гравитации и забыть, что яблоко упадёт.
— А сколько это будет в наших деньгах?
— А вы откуда?
— Из Лондона.
Он подумал. Посчитал что-то в голове — видимо, курс. Или стоимость своего терпения.
— Ну, в ваших деньгах примерно двадцать пять.
— Давайте я переведу вам на вашу карту, — сказала я, — и вы сами разберётесь.
— Окей, — он пожал плечами и протянул телефон с QR-кодом.
Я посмотрела на видеокамеру в дальнем углу вагона. Кивнула.
Его телефон пикнул. Он посмотрел на экран. Потом на меня. Потом снова на экран.
5,000 GBP. Пять тысяч фунтов.
Он не изменился в лице. Четырнадцать лет в электричках учат не менять лицо.
— Всё в порядке, — сказал он. — Хорошего пути.
И ушёл.
Вернулся через пять минут. В руках — два стакана в подстаканниках и печенье.
— Your tea, — он поставил поднос. — Don't worry, everything is included in the cost of the ticket.
Он сказал это с таким лицом, с каким говорят «добрый день» в пятизвёздочном отеле. Потом поклонился — едва заметно, на полградуса — и ушёл.
Весь вагон смотрел. Двадцать человек в пуховиках, которые минуту назад не замечали ничего, кроме своих телефонов, теперь смотрели, как две ободранные девицы в свитерах с оленями пьют чай из стаканов в подстаканниках так, будто сидят в Claridge's.
Я держала стаканчик двумя пальцами. Сестра — так же. Спина прямая, подбородок чуть приподнят, взгляд в окно. Мы не притворялись. Мы просто не умели по-другому. Веса так настроены.
За окном тянулась Польша. Серая, плоская, ноябрьская. Деревья без листьев. Поля без ничего. Редкие дома с дымом из труб.
Чай был плохой. Но горячий.