На площади горела ведьма. Третья за неделю.
Сэр Мурчелло сидел у окна таверны и лениво вылизывал лапу. Дым поднимался к серому небу, толпа гудела, колокол бил полдень. Обычный вторник.
— Святая земля ждёт, — сказал брат Рыжик, поправляя рясу.
Мурчелло посмотрел на него. Посмотрел на площадь. Посмотрел на свою миску с молоком.
— Допью, — сказал он.
Плащ с красным подбоем висел на спинке стула. На щите, прислонённом к стене, красовались две перекрещенные воробьиные косточки — герб древнего рода. Прапрадед Мурчелло съел того воробья в голодную зиму. С тех пор — традиция.
Они выехали на рассвете.
Сэр Мурчелло на вороном коне. Ну, как на коне. На лошадке. Конь был бы слишком величественно для кота ростом в две пяди. Лошадка была в самый раз — серая, терпеливая, с грустными глазами.
— Как её зовут? — спросил брат Рыжик, трусивший рядом на осле.
— Лошадка, — ответил Мурчелло.
Рыжик подождал продолжения. Продолжения не было.
Они скакали долго.
Через леса, где волки смотрели из темноты и решали, что не стоит. Через деревни, где крестьяне падали ниц — не от почтения, а потому что давно не ели. Через реки, где Мурчелло отказывался мочить лапы и требовал носить его на руках.
— Святая земля близко, — говорил Рыжик каждое утро.
— Ты это говоришь вторую неделю, — отвечал Мурчелло.
— Вера не знает расстояний.
— Зато мой зад знает.
На исходе третьей недели они увидели город.
Белые стены. Золотые купола. Солнце, от которого хотелось спать.
— Иерусалим! — выдохнул Рыжик.
Мурчелло прищурился. Достал карту. Повернул её. Повернул ещё раз.
— Это Константинополь, — сказал он.
— Ты уверен?
— Там написано «Константинополь». Большими буквами. На воротах.
Они вошли в город.
Рынок шумел на сорока языках. Пахло специями, потом и чужими деньгами. Кот в плаще с красным подбоем привлекал внимание. Особенно привлекал щит с воробьиными косточками.
— Крестоносец? — спросил торговец шёлком.
— Да, — сказал Мурчелло.
— До Иерусалима ещё два месяца пути.
— Знаю.
— А здесь, — торговец понизил голос, — здесь можно купить карту. Настоящую. С короткой дорогой.
— Покажи.
Торговец развернул пергамент. Мурчелло посмотрел. Повернул. Посмотрел снова.
— Это карта Александрии, — сказал он. — И она вверх ногами.
— Ну... короткая дорога — понятие относительное.
Вечером они сидели в караван-сарае.
Брат Рыжик молился. Мурчелло смотрел в огонь.
— Мы должны идти дальше, — сказал Рыжик.
— Зачем?
— Освободить святую землю.
— От кого?
Рыжик открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— От... неверных?
— А кто решил, что они неверные?
— Папа.
— Который живёт в Риме и никогда здесь не был?
Рыжик замолчал. Огонь трещал. Где-то пел муэдзин.
Ночью Мурчелло вышел на крышу.
Луна висела над минаретами. Город спал. Пахло жасмином и морем.
Она сидела на соседней крыше. Белая. С голубыми глазами. Шерсть серебрилась в лунном свете.
— Ты крестоносец? — спросила она.
— Был, — сказал Мурчелло.
— Куда идёшь?
Он посмотрел на звёзды. На минареты. На неё.
— Никуда, — сказал он.
Её звали Киса Фатали. Она была из старого рода константинопольских кошек. Её прапрабабка видела, как строили Святую Софию.
Они сидели на крыше до рассвета.
Утром Мурчелло снял плащ с красным подбоем.
Снял кольчугу. Снял шлем с прорезями для ушей. Положил щит с воробьиными косточками на кровать.
— Что ты делаешь? — спросил Рыжик.
— Остаюсь.
— Но... поход! Святая земля! Грехи!
Мурчелло посмотрел в окно. Солнце поднималось над куполами. На минарете кричал муэдзин. В переулке торговец раскладывал ковры. Где-то играли дети.
— Тут хорошая рыба, — сказал Мурчелло. — И никто не сжигает ведьм.
Он спрыгнул с подоконника и пошёл к рынку.
Рыжик смотрел ему вслед. Потом посмотрел на плащ. Потом на дорогу в сторону Иерусалима. Потом снова на рынок, где серый кот уже торговался за рыбу.
Брат Рыжик вздохнул.
Снял рясу.
Пошёл за рыбой.
Мораль: иногда святая земля — там, где хорошая рыба.